Newminds (frengs) wrote,
Newminds
frengs

Рожденное изнутри ценнее привнесенного. Часть 2

«ДЬЯВОЛ НАЧИНАЕТСЯ ТАМ, ГДЕ КОНЧАЕТСЯ ТВОРЧЕСТВО»

Если б спросили: как чувствует себя душа, попавшая в рай? — я ответил бы: точно так, как в доме отца Александра.

Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда и нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Все заряжено чистотой. Высота местонахождения не замечается.

Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета. Я бывал здесь не раз, а однажды зимой прогостил безвылазно около трех недель. До того еще родилось наше «ты», а теперь жил как у брата, воистину, как у Христа за пазухой.

Спал на диванчике в кабинете, там же и работал за его столом по ночам. Иногда отец Александр приходил писать рано утром, «на смену караула», а я укладывался. Стук его пишущей машинки навевал сны-путешествия. Как ему ничто не могло помешать каждый миг делать свое, так и он органически не мог быть помехой естественному, что бы ни делал. Вокруг него все как-то само собой слагалось в порядок, все расцветало. Его любили животные, растения, вещи и, конечно же, книги. По его словам, они приходили к нему сами, в нужное время, как друзья и родные на день рождения.

Домашние хозяйственные заботы, немалые, принимал играючи. Хлопоча на кухоньке, напевал, подшучивал, вспоминал стихи, иной раз на греческом или иврите. Благословлял трапезу весело.

За стаканом вина однажды сказал мне:

— Когда-то хотел я пуститься в такое исследование: юмор Христа.

— Да?.. Но в церкви...

— Из церкви юмор изгоняет не Он. Абсолют юмора — это Бог. В божественном юморе, в отличие от человеческого, отсутствует пошлость.

— А в сатанинском?

— У сатаны как раз юмора нет. Но и серьезности тоже. Сатана абсолют пошлости. Дьявол начинается там, где кончается творчество.

— А что помешало... исследованию?

— Всерьез — пожалуй, не потянул бы. Это Соловьеву только было бы по плечу.

Я молча не согласился.

С совсем близкого расстояния еще непонятнее было, как он распределяется, как все вмещает и успевает так, что остается еще и свободное время — всегда, хоть малость, — и «В мире животных», и ласковое озорство... В этом светилась тайна, живая тайна живого гения.

Казалось, в могучей музыке этой жизни нет никакого самоусилия, никакого преодоления. Но не так, нет. Как-то, на «смене караула», признался:

— Я не жаворонок, увы, доктор. Я только и/о жаворонка, а вообще-то сова, как и ты. Даже филин. (Мимикой, взглядом из-под очков жутко похоже изобразил филина). Вечером спать никогда не хочется, мозг бурлит, завод на всю ночь. А утром вставать никогда не хочется...

Чтобы заснуть, в точное время принимал таблетку снотворного. Если принять запаздывал, действия уже не было, и оставалось до утра читать, писать или думать. Я видел его уходящим после таких ночей — с воспаленными, чуть виноватыми глазами, с повышенной твердостью походки. Но после службы всегда возвращался свежим.

Мало кто знал, что физическое его здоровье было далеко не идеальным. При врачебном осмотре непонятно было, на чем держится. Неистощимость его только казалась телесной, земной. Это был иноприродный заряд.


«СТОЯТЬ ПРОЧНО, ЧТОБЫ НЕ СДУЛО»

... С августа 1989 года я начал ощущать нарастающую тревогу за отца Александра. Он продолжал уплотнять свой график, нагрузки — сверх всякой меры. Можно было заметить признаки утомления: набухшие темные мешки под глазами, иногда несвойственную ему тяжесть в движениях. Резко прибавилось седины.

Во время одной из наших встреч показалось, что какая-то сизая тень зависла над его головой — опустилась, на мгновение заслонив лицо, — и исчезла.

Он стоял в этот миг на ступеньках прихрамового Новодеревенского домика. Стоял в облачении, с непокрытою головой, неподвижно, как бы о чем-то вспоминая... Фигура и лицо в профиль чеканно ложились на небесную голубизну. Кругом во дворе храма толпились ожидавшие его. Странно, однако: никто, против обыкновения, не приближался, не подходил — непонятной силой людей словно отдунуло за невидимую черту.

Такого непроницаемого пространства вокруг отца Александра никогда не бывало — наоборот, была всегда недействительность расстояния, никакой отделенности.

Я успел подумать, что он входит уже в красоту старца, апостольскую... Когда же мелькнула тень, возник порыв — броситься к нему, закрыть, защитить голову от удара... Стреножил какой-то паралич, как во сне.

Недослышка: тень рока, отозвавшись в сознании словом «удар», рассудку явила опасность в виде удара апоплексического, инсульта или инфаркта. Говорить о таких опасениях, конечно, нельзя, но что-то сказать было нужно.

Я написал ему письмо, где в довольно резких морализирующих выражениях обосновывал необходимость приостановиться, меньше растрачиваться на публике, больше уединяться и отдыхать... Упрекал его в соблазненности суетой. Вот его ответ.

ОТВЕТ

Дорогой мой Доктор! Долго и тщетно пытался к тебе прозвониться. Очень был тронут твоим письмом. Так хотелось встретиться, но, увы. <...> Я, в общем, всегда был одним и тем же. Для меня форма — условность. Я могу выполнять свое — и в плавках, и в халате (хотя его не ношу). <...> Я всегда таким же образом систематически общался с людьми. Изменилось лишь количественное соотношение. Бывало человек 30, а теперь 300 и более. Но суть одна. Цели одни. Формы — тоже. Да и ты должен помнить, у тебя же мы как-то собирались. В моей практике это было давней системой. И на уединение, «тет-а-тет» с Богом и с собой пока хватало времени. <...> Я не готовлюсь специально, а говорю что Бог на душу положит. И конечно, людям я не могу открывать сразу все, что хочу. Нужны этапы. Но таблица умножения не упраздняет высшей математики. Всему свой час и свой черед. На публике же я, повторяю, не чаще, чем в годы застоя, лишь число слушателей больше. Дипломат ли я? Не знаю. Но если да, то вполне сознательный. Этого требуют условия. Сам знаешь — какие они. И неизвестно, сколько все это продлится. Если я сейчас не сделаю того, что нужно, потом буду жалеть об упущенном времени. <... > Не так просто понять того, кто десятилетиями был посажен на короткую цепь (я не ропщу — и на этой цепи Бог давал возможность что-то сделать).

<…> Ты прав, что времени мало. Мне, например, если проживу, активной жизни — лет 10-15. Это капля. <...>

Я сейчас живу под большим бременем, прессом. Внуки фактически оставлены на меня (дочь и Н. за рубежом). Жара, множество долгов, служб, дел, людей, дома ремонт, который тянется — уже год. Был недавно в Зап. Берлине, но вскоре же сбежал: думаю: что я тут прохлаждаюсь? Не интересно и не нужно. <...>

Я ведь работаю, как и работал, при большом противном ветре. Это не так удобно, как порой кажется. А сейчас он (особенно со стороны черносотенцев) явно крепчает. Приходится стоять прочно, расставив ноги, чтобы не сдуло. Словом, не тревожься за меня (хотя меня это действительно тронуло). Я ведь только инструмент, который нужен Ему пока. А там — что Бог даст...

Обнимаю тебя. Твой... 

Не надо и читать между строк: предуказание своего финала он сам слышал яснее ясного.

В одной из бесед того же года сказал слушателям (текст с магнитофонной записи):

«...Мы всегда живем на грани смерти. Как говорится, на московских улицах обстановка приближена к боевой. Вы сами знаете, как мало надо человеку, чтобы нитка его жизни оборвалась. На это надо смотреть без излишнего страха, но с полным осознанием. Ясная мысль о бренности жизни — не повод для того, чтобы опускать руки, а повод ценить и любить каждое мгновение жизни, жить сегодня, жить не в мечтах о том, что будет с тобой завтра, а жить вот сейчас, переживая жизнь полноценно и полнокровно...»  ( См. книгу лекций А.Меня «Радостная весть». — М.: АО «Вита-центр», 1992.-Ред.)

О «приостановке» не могло быть и речи. Большой противный ветер, пригнавший убийцу с топором, продолжает крепчать, но отец Александр живет. 

... Решусь рассказать еще о нескольких фактах «из другого измерения».

Один из них имел место в 1983 году, в Болгарии.

Женщина-астролог Р.Т. ничего не знала об отце Александре, кроме сообщенной мной даты его рождения. Ничего более, даже имени не назвал.

Заглянув в таблицы, Г.Т. вдруг заявила уверенно:

— Этот человек имеет очень большое значение для России. Огромное духовное влияние. Возможно, спасительное.

Как она это вычислила, не представляю. Гороскоп не строится сразу. Зачем я спросил ее о человеке, родившемся 22 января 1935 года, тоже не знаю. По импульсу...

Глядя в таблицы на той же странице, Р.Т. сказала:

— После 1988 года в СССР будет много беспорядков, преследований, опасностей... О, после восемьдесят девятого в Советском Союзе будет вообще невозможно жить!.. 

Следующие два факта — мои сны после 9 сентября 1990 года.

Сон первый (до сорокового дня).

Пасмурный день. Нахожусь непонятно где. Прояснение: вижу перед собой отца Александра. В темно-вишневой рубашке с расстегнутым воротом, омоложенный, черноволосый. Сидим возле его дома, в саду, под открытым небом, за круглым столиком. Рядом, тесно, на круговой скамейке — другие люди. Я их не вижу, но всех чувствую и хорошо знаю. Они, как и я — бестелесные, невидимки. Один отец Александр видим всем. Смотрит на меня. Говорит:

— ОЧЕНЬ ТРУДНО ДАЕТСЯ КАЖДЫЙ МЕЛЬЧАЙШИЙ ШАЖОК К ТОНКОМУ МИРУ. ПРИХОДИТСЯ ДЕЛАТЬ НЕВЕРОЯТНЫЕ УСИЛИЯ... НЕВЕРОЯТНЫЕ...

И — показывает, какие усилия — глазами, руками, движениями... Повторяю эти движения, чтобы запомнить, но по его глазам вижу: не то. Глаза детские, наивные, удивленные и печальные... Вдруг понимаю: ведь он НЕ ЗНАЕТ о том, что с ним произошло там, за забором, — о своей смерти. Мы знаем, а он не знает — ЕМУ НЕЛЬЗЯ ЗНАТЬ. Просыпаюсь.

Сон второй (после сорокового дня).

Москва, Чистые Пруды. Весна. Ясно, тепло. Вокруг пруда — а он очень большой вырос — поставлены столы и скамьи. Много людей. Праздник Пасхи. Священнодействует отец Александр — в облачении, седовласый, величественный. При нем я — худенький отрок в ионической накидке, помощник — бегаю туда и сюда. Кончилось богослужение, начинается общая трапеза. Я должен успеть обслужить все столы. Отец Александр, таинственно улыбаясь, жестом подзывает меня к большому старинному буфету, вдруг появившемуся у самой воды. Открывает дверцы — там кадка с МЕДОМ. Большой деревянной ложкой начинает накладывать мед в тарелки, передает мне, одну за другой, а я обношу столы. Уже не бегаю, а летаю: успеть, успеть... Мед, замечаю, прозрачный, цвета нежности, пахнет солнцем. Догадываюсь: мне не достанется. Главное, чтобы хватило на все столы. Кажется, всех обнес?.. Нет, на один не хватило — есть ли еще? — лечу к отцу Александру, но его уже нет. Возвращаюсь к тому столу — за ним люди дают мне знак: все в порядке. За этим же столом — отец Александр. Я уже не нужен, могу отойти. Ветер, весенний ветер относит меня на бульвар, как воздушный шарик...

В. Леви, психотерапевт, писатель, Москва

 Р.5. Врачебный совет всем, у кого сохранились письма или записки отца Александра: не только перечитайте их, но и перепишите собственноручно или перепечатайте раз-другой, как это делаю я сейчас.

Вы почувствуете его живым, а себя здоровыми.

(Если даже с чем-то не согласитесь — как я, например, с утверждением отца Александра: «Я гораздо меньше разбираюсь в Вашей области, чем Вы в моей»).

http://www.alexandrmen.ru/biogr/levi.html


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments